Работа журналиста

Сколько лишних трудностей им придется преодолеть в сравнении с теми, кто приходит в журналистику, имея диплом врача, педагога, инженера, физика, юриста и т. Сергея Т., мы отложили до создания концепции вопрос о том, нуждается ли автор письма в конкретной помощи журналиста. А не лучше ли запереться в любом редакционном кабинете и ли у себя дома, вчитаться еще раз в письмо Сергея и написать очерк? Зачем в таком случае командировка, тем более что автор письма, вероятно, не желает раскрывать инкогнито? И не автору письма решать это; Другое дело - вопрос, связанный с обнародованием: приехав и обнаружив анонимщика, журналист обязан учесть мотивы его инкогнито, его желание или нежелание получать "известность" и в случае категорического отказа автора письма гарантировать ему написание того же "безадресного" материала. Человеку плохо, так плохо, что он пишет в редакцию, и, даже пусть он укрылся за буквой "Т.", сам факт обращения в газету есть призыв о помощи. Вернемся к письму Сергея Т. Оно наполнено отчаянием, безысходностью - крик души семнадцатилетнего юноши. Или, возможно, наше официальное обращение к председателю исполкома, который, судя по письму, уже вмешивался в дело, приведет к тому, что напряжение вокруг имени Сергея будет снято. Я говорил уже, что журналисты должны жить по принципу "рабочее состояние", то есть все должно идти в дело, в материал, на газетную полосу. без которой не может обойтись человек, носящий звание "журналист", необходимостью собственным поведением утверждать нормы социалистической нравственности и морали, стремлением к социальной справедливости. Добра, за которым следует видеть борьбу за социальную справедливость в широком смысле слова, утверждение норм социалистической морали и нравственности каждым нашим действием и поступком, при этом даже без публикации материала? Помню, в "Комсомольской правде" однажды была затеяна на газетной полосе дискуссия: если тонут одновременно физик и рабочий. а журналист несется за тридесять земель, чтобы помочь семнадцатилетнему юноше по имени Сережа, не помышляя о том, что важнее - глобальное выступление в газете на тему о взаимоотношениях родителей и детей по поводу ранней любви или душевный покой одного Сергея. Зато в кабинете главного редактора была толпа. В холле "Комсомольской правды" на обелиске высечены имена шестнадцати газетчиков, погибших в Вели кую Отечественную войну с удостоверениями корреспондентов, но как рядовые солдаты. Эта возможность - тоже оружие журналиста, тоже форма его активного вторжения в жизнь. Вот почему сотрудники отдела писем, получив жалобы читателей, проверив их с помощью собкоров "на местах" или по телефону, составляют "сопроводиловки", в которых выражают свое отношение к факту, а затем пересылают жалобы в соответствующие инстанции. Способность журналиста к перевоплощению только тогда хороша, когда он имеет дело непосредственно с источником сведений, но совершенно не годится, когда он общается с людьми, никакого отношения к сведениям не имеющими; способность к перевоплощению должна быть ограничена определенными рамками, тем более что журналист действует в командировке не только от своего имени, но и от имени газеты. Нельзя забывать, что на поведение журналиста в командировке может поступить в редакцию рекламация, и тогда его статья не выйдет - погибнет прекрасный замысел, верная тема и беспроигрышный факт. ", впоследствии опубликованного в "Комсомольской правде". Потом слышу свой собственный голос: "Вы плохо знаете журналистов "Комсомольской правды", товарищи. " - письмо такого содержания обычно приходит в редакцию раньше, чем журналист возвращается из командировки. Как-то в редакцию при шло письмо, в котором рассказывалось о секретаре райкома комсомола - человеке, десять лет проработавшем на одном месте и в одной должности. Автор письма, кстати анонимный. А пока журналист "наткнется", он успеет сориентироваться, наметить и закрепить на месте потенциальных обличителей секретаря, добыть какие-то документальные подтверждения его художеств и, возможно, даже найти автора анонимки. Затем, убедившись в справедливости обвинений, он может "поднять забрало", а в случае если обвинения не подтвердятся, молча уехать домой. Метод "с прикрытием" применим тогда, когда есть к тому серьезные основания, когда иначе журналист рискует вернуться в редакцию без материала. предпочтительней: явиться с визитом вежливости, весьма приблизительно очертить круг тем, которые могут интересовать журналиста в "свободной" поездке по области, и, уходя, оговорить возможность более обстоятельного разговора на обратном пути, что, кстати, непременно следовало бы сделать, собрав материал о злополучном секретаре. , работая в "Экономической газете", я получил задание, продиктованное необычным обстоятельством: директор одного цементного завода запретил инженерам, рабочим и служащим предприятия читать один из номеров нашей газеты, распорядился снять его со стенда, расположенного на территории завода, изъял из заводской библиотеки и даже из личной подписки нескольких своих подчиненных. По всей вероятности, в этом номере "Экономической газеты" описывалось нечто, что соответствовало обстановке на заводе и не должно было, по мнению директора, будоражить умы людей. Обо всем этом сообщалось опять-таки в анонимном письме, в котором, между прочим, еще говорилось, что дважды рабочие тайком вешали газету на стенд и дважды рассерженный директор приказывал ее снять. Если факт действительно имел место, он - красноречивое свидетельство неблагополучной атмосферы на заводе, отношения к критике, вернее, ее зажима, и то обстоятельство, что вопиющий "запрет" излагался не в открытом, а в анонимном письме в редакцию, лишний раз подтверждало бесперспективность поисков доказательств на стороне. Мол, распоряжение изъять газету исходило, вероятно, из каких-то существенных соображений - кто же посмел не подчиниться директору, поставить под сомнение верность его приказа? На то, что, если директор действительно наложил "запрет" на центральную газету, он не должен быть умным и тогда "клюнет" на мой метод. Если же директор умный человек, он ни когда бы не вынес подобного "запрета", факт, таким образом не подтвердился бы и мы оба посмеялись бы над письмом анонимщика и над моим нелепым "ходом"? В течение получаса мною были получены все необходимые сведения: из каких соображений был отдан приказ изъять газету, как отнеслась к распоряжению заводская общественность, кто проявил "высокую сознательность", а кто не проявил, какие личности подозреваются в тайном вывешивании газеты на стенды и даже кто может быть автором ректор сопровождал рефреном на тему: как тяжело поддерживать авторитет руководителя! В-третьих, "открытое забрало" рождает у людей ощущение справедливости, снимает излишки недоверия к журналистам, что очень важно для установления контактов с собеседниками. Наконец, в-пятых, по-человечески неприлично возвращаться домой, молча увозя в блокнотах обвинения в адрес людей - трудных или легких, работящих или бездельников, способных или бездарных, но никогда не врагов! На худой конец, если редакция не в силах проявить щедрость, надо обращаться к помощи коллег из местных газет или людей совершенно посторонних, при молчаливом участии которых проводить все сложные и ответственные разговоры, - разумеется, с согласия собеседников. А как быть, если собеседник требует сохранения в тайне разговора с журналистом, если он говорит "не для печати"? Вот уж воистину "не для печати" интимные стороны жизни собеседника, его сугубо личные отношения с людьми, не вызывающие общественного интереса. ожить, внести в разговор нечто личное, родить мысль, выразить ее собственными, а не чужими словами - для всего этого собеседник должен остаться с журналистом наедине. Это необходимо для того, чтобы будущая статья не подвергалась рекламации по относительно формальной, но, увы, всегда серьезной и принимаемой руководителями газеты причине, типа: "Ваш корреспондент не встретился с человеком, рекомендованным нами для прояснения ситуации! Если от беседы уклоняется положительный герой, я никогда его не принуждаю, пока не выясню причин отказа. И вдруг Черняев выразил - цитирую по очерку32 - "искреннее недоумение по поводу того, что он должен быть героем статьи. Возникала тема, тема "пороха", который находится, увы, в "пороховницах", почему-то не используется предприятием, рождая нравственные издержки даже у таких прекрасных рабочих, как А. Черняев, - и все это стало понятно мне, когда я попытался выяснить причины его отказа быть героем материала. Хуже дело, когда отказ поступает от отрицательного героя или человека, с ним связанного. Ведь работать нам при всей симпатичности "гида" в его присутствии очень трудно: ни откровенного вопроса задать герою, не поставив его в неловкое положение, ни откровенного ответа получить, ни посмотреть "что хочется", ни отказаться от смотрин того, "чего не хочется", а у "гида", как правило, своя программа. Это, мне кажется, единственное наше правомерное и всем понятное требование: не отдельного номера в гостинице, а прихода собеседника вовремя, не судака по-польски в рабочей столовой, а перепечатки нужного нам документа, не билета в местный театр, да еще в директорскую ложу, а рабочего кабинета для встреч с людьми, не проводов на вокзале с букетом цветов, а исполнения данных нам обещаний собрать актив, вызвать людей, пригласить специалистов. Казалось бы, если журналист недобирает, он сам, как вышеупомянутый читатель, получает возможность "шевелить мозгами", лучше понять и большему научиться? Наконец, вернувшись в редакцию и приступив к написанию очерка, я решительно облегчаю себе окончательную обработку материала продумыванием логики повествования и всей конструкции очерка. "Первоначальным наброском" для журналиста является, полагаю, кроме концепции еще блокнот с записью бесед, и надо стремиться к тому. " и т.д. Не уловив духа времени, не оценив современных задач публицистики, не почувствовав качественно новых возможностей своих и читательских, иные журналисты все еще наполняют блокноты цифрами и результатами. Провозгласив его, мы тут же должны признать, что для выполнения задачи на высоком профессиональном уровне, для обеспечения нормального сбора материала нам необходимо четко представлять себе, каким образом, с помощью какой системы вопросов мы надеемся получить в блокнот мысли собеседника - следовательно, располагать набором методов, средств и приемов, облегчающих людям возможность думать и говорить. Действительно, если мы, журналисты, можем позволить себе вопрос по обязанности, то ответ получим только при добровольном желании собеседника. И для того чтобы успешно ее решить, сами журналисты как личности должны быть прежде всего интересны своим собеседникам. Как же не использовать в работе этот "природный интерес" к журналистике, который только и остается подтвердить нашим действительным, а не мнимым содержанием, нашей реальной, а не мифической способностью быть нужными, полезными людям. Это естественное человеческое желание можно реализовать в разговорах с родственниками, друзьями или знакомыми, но далеко не всегда получается "исповедь", потому что жизнь устроена сложно и не способствует прояснению истинных отношений даже между самыми близкими людьми, живущими под одной крышей. Припомнив, они непременно скажут, что откровенные разговоры получались только в тех случаях, когда люди им верили, ни секунды не сомневаясь в их высокой человеческой порядочности, в доброте их намерений, в их способности доверять и доверяться. Стало быть, чтобы помочь людям реализовать естественную потребность в откровенном разговоре, журналист должен быть человеком в высоком смысле этого слова. Важно начать, и начать естественно, ни в коем случае не подыгрывая собеседнику, не примеривая к нему свое настроение, не боясь опростоволоситься, не следя за выражением его глаз, - говорить только о том, что действительно волнует, смешит, тревожит, что занимает наш мозг в данный конкретный момент. Однако как же избавить себя и собеседника от ощущения неловкости, которое непременно возникает в процессе разговора? Журналисты входили в кабинет академика, получали от него уже отпечатанный текст, написанный научным обозревателем ТАСС, и ровно через пять минут возвращались назад. Вечером, приглашенный Г. Н. Флеровым, я сидел у него дома в коттедже, потом побывал в лаборатории, излазил весь циклотрон, перезнакомился с девятью авторами открытия, задержался в Дубне на целый месяц и написал в итоге не информацию в газету и даже не статью, а документальную повесть. Разговор с каждым без исключения собеседником я продумываю заранее и также заранее в блокноте, на отдельном листочке, под номерами и в логической последовательности выписываю сведения, которые намерен и надеюсь получить в процессе беседы. Я познакомился с ним двадцать лет назад, когда работал в журнале "Юный техник", главным редактором которого был В. Н. Болховитинов; но я рассказал о ремонтных бригадах попутно, главное же - метод, с помощью которого идея пропагандировалась. Просидев со мной два или три часа, не пожалев ни времени, ни доводов, ни эмоций, он полностью убедил меня в верности идеи, а абсолютной жизненной необходимости "рембригад", без которых я уже не представлял себе дальнейшего существования. Через полчаса мы уже втроем - Розов, Лаговский и я - сидели в кабинете у заместителя главного редактора М. В. Хвастунова. И в блокнот рядом с фамилией Петрова, с которым еще предстоит разговор, ложатся данные, дающие возможность построить беседу с ним в верном ключе. У собеседника, мне кажется, всегда должно быть ощущение, что журналист не бродит в потемках, а точно знает, что ему нужно. Тут уж собеседник вздохнет, и закурит, и сделает долгую паузу, и, я убежден, начнет говорить, и все необходимые журналисту биографические сведения окажутся в его рассказе: И здесь будет все: куда шаги, зачем, и хорошо ли это, плохо ли, и как отражается на плане, и не горит ли из-за шагов качество, и стоит ли количество шагов увеличивать или сокращать, и как зависит от них зарплата - вся картина профессиональной деятельности собеседника налицо, а журналист уже не может его остановить. Вот как распорядился десятью тысячами мой главный герой, студент четвертого курса радиофизфака Горьковского университета Лебедев: "Ни секунды не медля он сказал: "Во-первых, я всем объявлю, что у меня есть шальные деньги! Это дало мне возможность написать потом в очерке, что, прожив в Горьком около месяца, я видел Лебедева в одном и том же костюме, в котором он ходил на занятия. Множество живых человеческих деталей и подробностей, узнанных мной в процессе игры, нашли потом отражение в очерке. Собственно говоря, игра с десятью тысячами рублей - типичный ситуационный вопрос: он ставит собеседника в положение, которое заставляет действовать, что-то предпринимать, забыв при этом, что сидишь в кабинете за столом перед журналистом, который пишет в блокноте. Попробуйте получить ее в журналистский блокнот, задавая статичные вопросы типа: "Ваше отношение к работе? ", у меня состоялся с главным героем, отбывающим наказание в колонии, такой разговор (цитирую по публикации): Дальнейшее могло бы показаться читателю оригинальным вымыслом, если бы не друзья, коллеги и родственники, которые пришли слушать мою первую защитительную речь и на глазах у которых все случилось. В тех случаях, когда конкретный кусок рассказа мне не нужен, а сбивать собеседника с ритма вроде не удобно, я не перестаю писать в блокноте, но заполняю его описанием внешнего вида рассказчика, манерой говорить и прочим, что, кстати сказать, мы часто забываем фиксировать, а потом с великими трудностями восстанавливаем по памяти, если не теряем. В блокнот есть возможность писать самое важное и самое главное. Собеседник, естественно, "не возражает", какие у него, собственно, основания противиться записи элементарных сведений, и журналист вынимает блокнот. Время от времени подбрасывая все новые вопросы фактологического характера, он преспокойно записывает и то, что несколько минут назад не внес в блокнот из-за решительного протеста собеседника. способ раскрытия проблемы, раскрытия через действие, через сопоставление фактов и цифр, авторских впечатлений и ощущений, через противоречия между фактами, через анализ поступков героев - примерно так писал В. Шкловский в "Заметках о прозе русских классиков"40. Мы вполне можем принять эти положения "на себя", поскольку современная художественная документалистика живет по одним законам с поэзией, изобразительным искусством. Л. Гинзбург, говоря о достоинствах нынешней документальной прозы, вспомнил "Третий рейх" К. Гейслера - книгу, как он сказал, целиком составленную из одних цитат, но выстроенных в соответствии с идейной концепцией автора, а потому воздействующей на читателя именно так, а не эдак41. Кто-нибудь сомневается еще в том, что сам отбор фактов уже есть позиция автора, что с помощью сюжета выражается мысль, суть проблемы, авторская направленность? Сомневается ли кто-нибудь в том, что авторская концепция, словно каркас здания, должна заполняться фактами-квартирами, внутреннюю планировка которых чрезвычайно важна? Из них в очерк, напечатанный в "Комсомольской правде" вошло, быть может, строк десять - двадцать, но не в этом дело: перепечатка блокнота - первая обработка материала. Проглядев, положим, насквозь все эпизоды под рубрикой "Черты биографии" или все "Психологии", то есть мысленно сведя отдельные смысловые и тематические кусочки в единый большой кусок, я получаю возможность определить и "взвесить" направления будущего очерка, подсобрать доказательства какой-то мысли, а потом подумать, нужны или нет самостоятельные главки. Однако подобное отношение к журналистской работе, мне кажется, ошибочно, потому что облегчает возможность не думать, не размышлять, не подчинять себя, а вместе с собой и читателя логике. Дело в том, что у иных молодых журналистов (как, впрочем, и у некоторых, уже вкусивших успех на газетном поприще) нередко возникает страх: а вдруг читатель, пробежав глазами первые строки очерка, отложит газету в сторону? " Написав такое, молодой журналист обычно ставит жгучее многоточие (за которым подчас скрывается не мысль, а безмыслие) и впадает в уныние: ах, плохо, ах, глупо, и все равно редактор сократит, и что-то надо взамен придумывать! А все потому, что героиня очерка "Тонька" - заводской рационализатор, передовая женщина, и торопится она домой после заседания БРИЗа, где принималось ее очередное рацпредложение, а дурное предчувствие у нее оттого, что муж опять будет ревновать к изобретателю Клейменову. Наконец, в-третьих, опытные литераторы убедились, что все же есть нечто способное мгновенно возбудить читательский интерес, - это свежая, оригинальная или острая мысль, органически соответствующая теме повествования, и информация, дающая повод для размышлений. Под рубриками "Социальный портрет" и "Человек среди людей" в "Комсомольской правде" некогда публиковались очерки-исследования - спокойные, в большей степени рассудочные, нежели эмоциональные, долженствующие с первых же строк вызывать у читателя задумчивое настроение. Синтаксис дается журналисту в помощь, а не в качестве главного оружия. "По отношению к очень многим нашим писателям, - говорит Горький, - нужно сказать, что с русским языком они обращаются варварски и знают его плохо"50. "Писать крепкими, тугими словами, - говорил Горький в беседе с молодыми очеркистами, - рассказать так, чтобы все было просто, ясно, - вот к чему нужно стремиться"51. Бунин, по мнению Горького, "очень удобен для очерка сухой точностью своего языка": его рассказы написаны так, будто он "делает рисунки пером"53. "Стиляга", "звездная болезнь", "эхо войны" и другие понятия, рожденные "Комсомольской правдой", "обтекатели", так своевременно пущенные с легкой руки "Известий", - все это, быть может, и льстит авторам, но и ко многому их обязывает - в том смысле, что "родить" новое понятие куда проще, нежели потом "изъять" его из обращения, когда вдруг выяснится, что оно лишено социальной глубины, поверхностно-ярлыковое, неточное по смыслу, искажающее не только язык, но и нравственные представления общества. Стало быть, прежде чем давать новым словам газетную жизнь, надо тщательно измерить их глубину, взвесить последствия как социальные, так и нравственные и наконец, учесть их фонетическое звучание и степень художественности. Однажды в "Комсомольской правде" решался на совещании вопрос, не присвоить ли читателям, пишущим в газету, имя "читкоры" по аналогии с "рабкорами" и "селькорами": читатели-корреспонденты? Что еще делает журналистов мастерами, способными к "художественному вырезанию"? Вот тут-то, по-моему, и пробивает час разговорного языка, тут-то и находит он свое применение в литературе, в том числе и в журналистике! Чаще мы вводим чужие речевые обороты в собственный авторский текст, взяв их в кавычки и как бы иллюстрируя факт существования героя, его манеру выражать свои мысли. Разумеется, и в публицистике возможна прямая речь, и не забыли мы, как ставить тире перед абзацем, но я говорю о дополнительной возможности сохранять речевую характерность героев, экономя при этом дорогую газетную площадь. Подводя итог разговору о языке, надо бы пропеть гимн жесткой требовательности журналиста к слову, к тем "семи нотам", из которых он слагает свое произведение. Кто возразит против того, что специфика газетной полосы создает для журналистов дополнительные трудности? Читатель верит, что был этот разговор, что автор смутился, а герой едва не обиделся. И это, по-моему, чрезвычайно важно, потому что, работая над диалогом, мы не должны забывать: не только смысл произносимых слов рождает у читателя ощущение достоверности происходящего, но и психология говорящих, их настроение. Вот диалог, взятый из одного очерка, опубликованного несколько лет назад в "Комсомольской правде": Зато автор очерка, прекрасно ощущая картинность и плакатность девушкиной мечты, с помощью размышлений Мурашова дает понять читателю, что и он не дурак, и он заметил банальность, - однако дальше этого не пошел. И дело тут не в способностях автора, а, вероятно, в технологии работы, если журналист "услышал" речь героев, запомнил ее или записал в блокнот, ему нет нужды потом искусственно конструировать диалог. - громко воскликнул Мартын Иванович Коломеец, заместитель начальника отдела технического контроля управления газификации Н-ского городского Совета, входя в кабинет Анатолия Георгиевича Спирина, своего бывшего однокурсника по институту, а ныне председателя горисполкома, и бросая папку с документами в пустое кресло. Каждой строчкой, опубликованной в газете, журналист выражает мнение и мысли народа, его волю. Однако если исходить из утверждения А. М. Горького, что "талант развивается из чувства любви к делу, возможно даже, что талант - в сущности его - и есть только любовь к делу, к процессу работы"65, следует признать, что достаточно любить газетное дело, чтобы стать журналистом. Вот краткий и далеко не полный перечень внутригазетных мероприятий, участие в которых, я бы сказал, обязательно для сотрудника "Комсомольской правды": "летучка", планерка, "топтушка" (короткое, проводимое на ногах совещание по текущему номеру), час письма, производственное совещание, творческие "самовары", "круглые столы", теоретические "жернова", читательские конференции, совещания по перспективному планированию номеров и т. Если к этому добавить заказ авторских материалов, редактирование их, участие в различного рода плановых и спонтанных заседаниях, организованных секретариатом, дежурства в качестве "свежей головы" и по отделам, разработку газетных акций и прочее, окончательно станет ясно: дел у журналистов много, причем помимо их основной обязанности - писать. С другой стороны, газета ничего общего не имеет с "конторой" ни по духу своему, ни по сути человеческих отношений в коллективе, ни по стилю работы. То ли нормирован рабочий день у журналиста, то ли не нормирован - затрудняются сказать даже сотрудники отдела кадров. Ответственность за публикуемое слово так велика, а взаимная подстраховка столь необходима, что между журналистами совершенно исключены казенные отношения, как правило, безраздельно господствует дух взаимного доверия, стало быть, уважения. Поделюсь некоторыми постулатами, которые я выработал сам для себя за долгие годы газетной работы, - а вдруг они, отнюдь не безусловные, все же помогут молодым журналистам отладить собственные творческие принципы. Ничто не способно компенсировать ваше молчание, даже бурная организаторская деятельность на глазах коллег, даже частые выступления на внутригазетных совещаниях. Это важно не столько для читателя, который не всегда разберется, где "трафаретка", а где личное письмо журналиста, сколько для вас: непосредственный контакт рождает ощущение реальной поддержки, в которой вы часто нуждаетесь.