Все подняли оружие за освобождение столицы

Последние, услышав об угрожающей их собственной личности опасности и что, кроме того, партия Анана, чтобы завладеть высшей властью, хочет призвать себе на помощь римлян (и эта ложь была присовокуплена Если идумеяне не поспешат к ним на помощь, тогда они попадут в руки Анана и своих врагов, а город в руки римлян". Зелоты были уверены, что идумеяне скоро склонятся на их предложение, ибо это буйный, необузданный народ, всегда падкий к волнениям и переворотам, народ, которому стоит только сказать несколько слов, чтобы поставить его на вооруженную ногу, который идет на войну, точно на торжество. Все подняли оружие якобы за освобождение столицы и, выстроившись в числе около двадцати тысяч, они появились под стенами Иерусалима, имея во главе четырех предводителей: Иоанна и Иакова, сыновей Сосы, Симона, сына Кафлы, и Старейший из первосвященников после Анана, Иешуа, взошел на башню, находившуюся на виду идумеян, и произнес: "Из всех бед, стрясшихся над нашим городом, ничто так не объяснимо, как то, что злым неизвестно, откуда каждый раз является помощь. Каким образом случилось, что только тем немногим людям, которые вдобавок осаждены и даже не могут выходить из храма в город, сделалось известным то, что тайно происходило внутри страны? Вы же, раз вы уже явились сюда с оружием в руках, должны были бы теперь - и это было бы самое справедливое - оказать поддержку столице и помочь истребить тиранов, уничтоживших право, топтавших закон ногами и носящих свои приговоры на острие меча. Вы можете, если только хотите вступить в наш город не как враги, убедиться собственными глазами в том, что я сказал: вы увидите вконец разграбленные дома, жен и детей убитых - в черной траурной одежде, вопли и слезы во всем городе. Если же хотите оказать честь приглашению таких людей, так вам предоставляется, как нашим соплеменникам, сложив оружие, войти в город и занять место, лежащее в середине между союзниками и врагами, - место судей. Ибо, если вы сильно подозреваете, что кто-нибудь из нас вел переговоры с римлянами, так вы можете занять проходы и, если откроется что-либо из того, в чем нас обвиняют, прибыть, осадить город и наказать винов- ных, которых вы поймаете. Один из предводителей, Симон, сын Кафлы, с трудом успокоив шумевшую толпу, стал на такое место, откуда мог быть услышанным первосвященниками, и сказал: "Теперь меня больше не удивляет, что поборники свободы осаждены в храме, раз даже некоторые запирают принадлежащую всему народу столицу, и в то время, когда готовятся встречать римлян, для которых, быть может, украсят ворота венками, с идумеянами переговариваются с башен и приглашают их даже сложить оружие, которое они подняли за свободу. Единственно, в чем действительно можно упрекнуть осажденных в храме, так это в том, что раз они имели мужество наказывать изменников, которых вы, их соумышленники, называете прекрасными, безупречными людьми, сразу лучще не начали с вас и тем не отрубили голову измене. Но если те были мягкосердечнее, чем :должны были быть, мы, идумеяне, будем охранять дом божий, мы станем во главе войны за общую отчизну и одновременно отразим как врагов извне, так равно изменников внутри. Впрочем, и идумеяне чувствовали себя нехорошо: с одной стороны, они были сердиты за оскорбительное преграждение им доступа в город, а с другой стороны, считая партию зелотов очень могущественной, но увидев, что последние не оказывают им ни малейшей поддержки, они очутились в большом затруднении, и многие уже раскаялись, что предприняли поход; Более горячие головы предлагали силой оружия овладеть стражей, а тогда - вторгнуться в город и без дальнейших рассуждений открыть ворота союзникам, ибо караулы будут устрашены их непредвиденным появлением и отступят, тем более, что большинство из них не вооружены и неопытны в сражениях; Это действительно так бывало всегда по ночам, но как раз в ту ночь было упущено - не по небрежности Анана, а потому, что он тогда находился уже во власти судьбы, которая решила погубить его и многочисленную стражу. но они спешили прежде всего освободить зелотов из осады, так как люди, впустившие их в город, настойчиво просили их не оставлять тех, изза которых они пришли, и этим не усугублять еще больше их опасное положение; Я решительно не ошибусь, если скажу, что смерть Анана была уже началом падения города, и с того дня, как иудеи увидели своего первосвященника, указывавшего им путь к спасению, убитым посреди города, их стены были уже разрушены и дело проиграно. Анан был вообще не только достойный уважения и в высшей степени справедливый человек, но любил, кроме того, несмотря на свое высокое положение, которое доставляли ему его происхождение, его сан и всеобщее к нему уважение, быть на равной ноге с каждым человеком, даже с людьми низшего сословия; к тому же он ставил выше всего мир, ибо знал, что могущество римлян непобедимо, и предвидел, что если иудеи не будут настолько разумны, чтобы помириться с римлянами, то неизбежно найдут свою гибель в войне с ними. Таким образом, они для формы приказали созвать семьдесят находившихся в должностях простых граждан в качестве судилища, которое, конечно, лишено было авторитета, и здесь обвиняли Захарию в том, что он хотел предать город в руки римлян и с изменнической целью послал уполномоченных к Веспасиану. Судей же они, в насмешку, били обухами мечей и вытолкали из ограды храма, даровав им жизнь только для того, чтобы они рассеялись по городу и принесли бы всем весть о порабощении народа. Они, сказал он, подняли оружие в том предположении, что первосвященники намерены предать город римлянам; а между тем они не обнаружили никаких улик измены, а сделались только покровителями тех, которые ложно обвиняли первосвященников и ныне свирепствуют в городе, как враги и тираны. Поэтому ввиду того, что обвинение в измене оказалось клеветой, что появление римлян нельзя ожидать так скоро, а город защищен непобедимыми почти силами, то пусть они возвратятся к себе домой и то зло, которое они, будучи обмануты злодеями, совершали вместе с последними, постараются исправить тем, что отныне прекратят всякие отношения с ними. Первым их делом было освобождение заключенных, около двух тысяч граждан, которые сейчас же бежали из города и отправились к Симону, о котором речь будет впереди. Горион - человек благородного происхождения и возвышенной души, друг народного правления и самостоятельный по своему образу мыслей, как истый иудей. Даже Нигера Пирейского их руки не пощадили - человека, высоко отличавшегося в битвах с римлянами: его волочили по городу, он же громко вопил и показывал свои раны. Все римские военачальники видели в раздорах врагов неожиданное счастье для себя и хотели немедленно напасть на город. Божественное провидение, говорили они ему, облегчает им борьбу, обращая врагов друг против друга; Но Веспасиан возразил, что они жестоко ошибаются относительно того, что нужно делать, если, игнорируя опасность, желают, как на сцене, показать свою личную храбрость и силу своего оружия, но не обращают внимания на то, что полезно и безопасно. В то время как враги губят себя своими собственными руками и терзаются самым страшным злом - междоусобной войной, - нам лучше всего остаться спокойными зрителями этих ужасов, а не завязывать битвы с людьми, ищущими смерти, беснующимися так неистово друг против друга. Помимо этого, теперь не может быть и речи о блестящей победе, ибо иудеи не заняты теперь заготовлением оружия, сооружением укреплений или стягиванием вспомогательных войск, так чтобы полученная ими отсрочка могла бы считаться в ущерб нам, - нет! Хотя бегство было затруднительно, так как последние обложили все выходы города стражами, убивавшими всякого приближавшегося, как перебежчика к римлянам, - однако кто давал деныи, того пропускали; многие поэтому, искавшие средства к бегству, возвращались в город, предпочитая умереть там, так как надежда на погребение делала смерть в родном городе менее ужасной. Но зелоты были так бесчеловечны, что одинаково лишали погребения как убитых на дорогих, так и замученных в городе, точно они обязались вместе с отечественными законами попирать также и законы природы и наряду с преступлениями против людей издеваться еще над божеством, - они оставляли тела мертвых гнить на солнце. Таким образом, город терзался теперь тремя самыми ужасными бичами: войной, властью тиранов и партийной борьбой. она называлась Масадой и находилась в руках так называемых сикариев, которые, обузданные страхом, не пускались в дальние набеги, а грабили только ближайшие окрестности, ограничиваясь при этом лишь захватами съестных припасов.